Икар собирает свой позвоночник,
разломанные крылья утром не нашлись.
Икар рыдает третий день, Икар дошел до точки:
к чему теперь основа, когда исчезла жизнь?

Он позабыл где клал их в предутренней дремоте.
Икар так клялся рано ложиться, не с утра;
не смешивать ром с колой, готовиться к работе
за два часа до выхода, а не спустя «пора».

Но перья так кололи спинные вертикали
в лежачей позе в комнате, без света ночника,
что в час безлюдных улиц, где фонари мерцали,
землян не удивляло: не спит, летит Икар.

Им слышалось в разгаре угарного полета:
луна по рукоятку входила под ребро.
Он так хотел, чтоб снизу его узрел хоть кто-то,
он так желал делиться межзвездным серебром.

Под утро различалось нечетким будним слухом
как мальчик достигал кондиции и в пасть
своей каморки полз, постанывая глухо,
что снова не нашел неведомую часть.

Икар так холил крылья, но с непонятной силой
в очередную ночь хлестал ром в поднебесье.
Было так мало света. Луна так не светила,
что солнце не желало являться в новом месте.

…Икар сдирает перья. Ломает свой крестец,
по пьяни негодуя. Ведь не сказал отец,
что крылья – дополненье, обходятся без них,
поскольку в поднебесье нет места для двоих.